Василий Шумов: «Мои отношения с алкоголем находятся на уровне высокого искусства»

Идейный вдохновитель и фронтмэн некогда легендарной московской рок-группы «Центр» уехал из России в начале 90-х. За время долгой разлуки с Родиной он успел получить диплом магистра искусств одного из калифорнийских университетов, написал несколько десятков песен, всерьез увлекся фоторафией и кинематографом, организовал множество персональных выставок, занимается продюсированием и нередко дает живые концерты. С первых слов стало понятно - с возрастом он не утратил ни живости ума, ни природного обаяния, ни очевидной харизмы. Его суждения все так же парадоксальны, как и тексты новых песен. Представляем вашему вниманию беседу с одним из самых неординарных русских рок-музыкантов.

DrinkTime: Последние пару лет ты зачастил в Москву.Это связано с какими-то творческими проектами или просто соскучился?

Василий Шумов: С 2006 года мы вернулись к выпуску альбомов в традиционном исполнении, т.е на компакт-дисках. Активно переиздаем старый материал, публикуем новый, так что каждые три-четыре месяца получется новый релиз. Это хороший повод пообщаться с поклонниками группы «Центр», что-то обсудить, дать несколько концертов. Мой нынешний приезд связан с выходом альбома «У прошлого нет будущего». Я понимаю, что значительная часть ответственности за его продвижение лежит персонально на мне.

В новом альбоме много остро социальных песен. Отсюда использование работ передвижников в оформлении конверта. Они ведь тоже показывали современникам нелицеприятные стороны окружающей действительности.
Я не умею мыслить альбомами. Все начинается с отдельных песен. Другое дело, что они пишутся в какой-то определенный момент. Критическая масса накапливается и требует выхода. Поэтому в итоге отдельные произведения логично склдываются в единое целое. Но как только альбом записан, я чувствую полнейшее опустошение, и нужно время, чтобы в душе созрело что-то новое.

DT: В разные эпохи наблюдалось доминирование какого-то определенного вида искусства. В средние века на первый план выходит архитектура, в эпоху возрождения - живопись, в новое время - литература. В ХХ веке ведущее место занимает музыка, в том числе рок-музыка. Что сейчас происходит - непонятно. Какой вид искусства, на твой взгляд, будет наиболее востребован в ближайшем будущем?

В.Ш.: Я думаю, что техно-арт, но в очень доступных для восприятия формах. Выражаясь искусствоведческим языком, я бы назвал это электронным минимализмом. Момент исполнения произведения будет одновременно и моментом его анализа слушателем, и моментом его оценки, и моментом реакции на него.

Многие до сих пор побаиваются компьютера и не верят, что он может быть точно таким же инструментом создания художественного произведения, как кисть или резец. Тот же резец можно использовать по-разному. Кости ломать, например. Никто же этому не удивляется. Разумеется, компьютер несколько сложнее. Требуется время, чтобы научиться на нем работать. Но суть остается той же самой. Мы говорим всего лишь об инструментах. В принципе, не очень важно, как именно сделано произведение искусства, ведь его ценность определяется не формой, а содержанием.

DT: Но разве все искусство ХХ века не представляло собой мучительный поиск формы, который все дальше уводил от содержания?

В.Ш.: Это не совсем так. Искусство новейшего времени действительно отличалось невероятной flexibility формы. Но в лучших творческих проявлениях любого стиля, будь то абстракционизм, поп-арт, постмодернизм или что-то иное, непременно присутствовало содержание. Другое дело, что на единицы ориджинейтеров приходились тысячи имитаторов, которые постепенно выхолащивали идею. В начале 60-х годов лозунг «Мне нечего сказать и я об этом кричу» произвел эффект разорвавшейся бомбы. Эти слова стали девизом поколения. А сегодня они превратились в неотъемлемую часть окружающей действительности. Подавляющему большинству художников действительно нечего сказать.

Любой процесс рано или поздно приходит к логическому завершению. Прошеднее столетие породило неимоверное количество «измов», большей частью уже мало кому интересных. Пришло время вернуться к сути искусства - его содержанию и внутреннему наполнению.

DT: В одном из интервью ты сказал, что современная русская рок-музыка находится в интеллектуальном коллапсе. Я бы добавил - также в музыкальном и литературном. Какой выход из сложившегося положения ты видишь лично для себя?

В.Ш.: Давай начнем с причин. Прежде всего, русская рок-сцена коммерциализировалась. Музыканты думают сегодня не о творчестве, а о зарабатывании денег. Это тупиковый путь. Как только музыка ставится на коммерческий поток, творчество умирает. Бывают, правда, счастливые исключения, Beatles, например, но крайне редко.

DT: Может, все гораздо проще? Людям просто нечего сказать, вот они и зарабатывают деньги, пока на них есть спрос. При нынешнем положении вещей не так уж и плохо...

В.Ш.: Вполне возможно. Но тогда это как курица, которой отрубили голову, а она продолжает бегать. Творчеством надо заниматься не думая о том, принесет ли это какой-нибудь доход. Творят именню потому, что не могут не творить. Меня часто спрашивают, что можно посоветовать начинающим музыкантам. Я отвечаю примерно так: «Представьте, что через 30 лет у вас не будет ни славы, ни денег, ни поклонниц. Если у вас есть хоть малейшее сомнение, не занимайтесь музыкой».

DT: Есть расхожее мнение, что художник должен быть голодным и одиноким. Тогда, при наличии таланта, разумеется, он способен создать что-то стоящее. Как ты к этому относишься?

В.Ш.: Здесь есть здравое зерно. При условии, что голод будет не физическим, а духовным. Человек должен быть голоден до творчества и не поддаваться соблазнам быта. Что касается самого процесса творчества, то это чистой воды мистика. Идеи, слова, музыка приходят помимо моей воли. Я только проводник. Моя задача - материализовывать то, что приходит извне. Я стараюсь делать это честно.

DT: В свое время, Маяковский, собрание сочинений которого ты сначала купил, а потом отнес обратно в тот же магазин, написал любопытный трактат «Как делать стихи». Мог бы ты написать трактат «Как делать музыку» и, если - да, то о чем рассказал бы?

В.Ш.: Парадокс заключается в том, что я понятия не имею, что такое творчество! Если попытаюсь это объяснить, совсем запутаюсь. Мне кажется, тут нет рецептов. Допустим, я знаю, как делаю музыку я, но вряд ли мой опыт подойдет другому. Песня может родиться из коротенькой музыкальной фразы или нескольких слов, если я почувствую, что в них есть скрытая энергия. Например, идея «Тургеневских женщин» пришла случайно во время трансляции какого-то хоккейного матча. Я смотрел телевизор и перебирал струны отключенной электрогитары и вдруг раз - зацепился. Представляешь, если бы я написал трактат в таком духе? Настоящие «Записки сумсшедшего». У меня нет архива набросков или неиспользованных фрагментов. Это лишено смысла. Как правило, я сразу чувствую, получится что-то толковое или нет. В последнем случае тут же забываю. Я почти никогда не дорабатываю песню. Если она не приобретает завершенный вид за достаточно короткое время, то почти наверняка умирает.

Процесс создания произведения искусства я бы условно разделил на несколько этапов: зарождение идеи, ее воплощение в определенной форме (визуальной, звуковой, поэтическуой и т.д.), вынесение полученного результата на суд критики, создание некоего общестенного мнения по его поводу, и, наконец, возвращение этого мнения назад к автору. Только после этого можно сказать, что произведение начало жить самостоятельной жизнью. Сейчас я занимаюсь продвижением альбома «У прошлого нет будущего» именно для того, чтобы он начал полноценно жить. Ребенка надо научить ходить.

DT: Ты - очень начитанный и разносторонне образованный человек. Это правда, что ты последовательно избавлялся от книг в своей квартире?

В.Ш.: Книга представляет собой медиум, заключающий в себе некий объем информации, которую мы поглащаем глазами, строчка за строчкой, страница за страницей. Такой способ передачи информации уже давно кажется мне противоестественным. Чтобы читать книгу, требуется время, место, свет, состояние покоя и т.д. Мы живем в хроническом цейтноте, в суете. Это - данность, надо исходить из нее, а не говорить, как это ужасно и как хорошо было бы сбежать в Саратов, в глушь. Никто никуда не сбежит, на самом-то деле.

Так вот, книга просто не вписывается в современный life style. Что делать? Содержание книги не виновато в том, что устарела ее гуттенберговская одежда. Я нашел для себя выход в аудио-книге. Работаю на компьютере и параллельно слушаю какой-нибудь хороший роман. Первый шаг был сделан. А жирную точку в моей персональной книжной истории поставил ... родной Аэрофлот. Я часто летаю прямым рейсом Лос-Анджелес - Москва, потому что он единственный. По иронии судьбы все самолеты носят имена русских писателей. Я уже полетал на «Лермонтове», «Бунине», «Достоевском», «Тургеневе» и «Куприне». Однажды набрал в дорогу книжек с надеждой несколько часов спокойно почитать. Не тут-то было! Над моим сидением не работала лампочка. Я спросил стюардессу, что же делать? Она склонилась надо мной и сказала: «Значит, читать не будем». Представляешь? Словом, книги пришлось оставить. Как оказалось, насовсем.

DT: В свое время ты активно поддерживал популярный в русской рок-тусовке лозунг «Ответим на красный террор белой горячкой». Каковы твои нынешние отношения с алкоголем?

В.Ш.: Я почти не пью. Раньше, конечно, бывало всякое. Помню, как однажды я пришел домой, разделся, снова оделся, вышел на улицу, взял такси и ... поехал домой! В тот момент я понял, что пора остановиться.

Еще в довольно юном возрасте я выработал для себя принцип, которого строго придерживаюсь по сей день - no cocktails. В моем представлении это - напиток для блева. Сегодня в нашем концертном райдере указывается, что в гримерке должны быть только бутерброды, чай, кофе и вода без газа. Никто из музыкантов не пьет ни до концерта, ни во время выступления. Потом - пожалуйста, но для меня это уже пройденный этап.

Мои нынешние отношения с алкоголем находятся на уровне высокого искусства. Я время от времени провожу спонтанные сравнительные дегустации, скорее, с исследовательской целью. В Калифорнии мне нередко приходилось слышать, что местные вина из Напы и Сономы лучше французских и вообще лучшие в мире. Разумеется, тут надо делать скидку на типичный американский патриотизм. И, тем не менее, я решил удостовериться в этом лично. Начал покупать вина самых известных виноделен (Мондави, Копполы и других), которые можно найти в обычных супермаркетах. Подбирал хороший год урожая, что, кстати, сразу сказывается на цене. Не могу сказать, что я в восторге от калифорнийских вин. На мой не слишком изысканный вкус бордо значительно лучше.

Моя нынешняя герлфренд - француженка, неплохо разбирается в винах и потихоньку показывает мне новые марки. С удовольствием открыл для себя эльзасские и немецкие натурально-сладкие вина, сделанные из винограда позднего сбора, а также из заизюмленого винограда.

Вообще, сладкие вина мне нравятся больше сухих. Наверное, потому, что я пью вино отдельно от еды. Оно кажется мне самодостаточным и не требующим никакого сопровождения. Поиск гастрономических сочетаний не для меня, поскольку в еде я довольно аскетичен.

Аналогичные дегустации я устраивал и с пивом, руководствуясь примерно такими же устаноками. В Америке все пиво делится на domestic и imported, разница между ними огромная. На мой вкус, американское пиво (вроде «Миллер» или «Будвайзер») - худшее в мире, и гордиться тут совершенно не чем. По счастью, кое-где еще сохранились небольшие пивоварни, на которых делают что-то более или менее приличное.

В России я провел дегустацию коньяков. Вкус этого напитка мне знаком очень хорошо, поскольку я довольно долго жил во Франции. Некоторые люди мне упорно твердили, что весь коньяк, который продается в Москве и в других городах - поддельный. Ничего подобного. Точно могу сказать, что, например, Remy Martin везде одинаковый, будь то Москва, Калининград, Екатеринбург, Нью-Йорк, Лондон или Париж. А вообще я давно придерживаюсь золотого правила - если еду к девушке, для нее беру бутылочку шампанского, а себе - бутылочку коньячка. И весь вечер потягиваю спокойно, без еды.

Беседовал: Александр Сидоров